В ЗАЩИТУ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ РАЗБОРОВ

В школьной программе по русскому языку для многих самым непонятным, а следовательно, и ненужным представляются всякого рода лингвистические разборы: слова по составу, фонетический, морфологический, синтаксический. Частенько приходится слышать: «Зачем забивать ребенку голову? Учили бы лучше орфографии – дети так неграмотно пишут!». Все согласятся, что в школе ребенок должен научиться грамотно писать, а для этого должен овладеть необходимыми знаниями и сведениями в области русского языка. Обсуждению подлежат, однако, количество и уровень знаний и сведений, которые должны считаться необходимыми. Что необходимо узнать ребенку на уроках родного языка: набор правил или жизнь языка, его устройство, его возможности? Первое не дает понять второе, а второе обязательно приводит к первому. Язык (мне иногда хочется назвать его живым существом) живет своей собственной тайной жизнью среди людей. Тайной – потому что мы не все о нем знаем и не все его проявления понимаем, но не потому, что он что-то скрывает от нас. Может быть, мы не слишком пристально в него вглядываемся? Язык впитывает в себя и отражает все наши мысли, чувства: сострадание, восхищение, глубокомыслие, основательность, логичность, противоречивость. Язык – психологический портрет нации. Глядя в зеркало русского языка, хочется верить, что наш народ прекрасный, мудрый, добрый, раз создал такой язык. Помните, у И.С. Тургенева: «Но нельзя не верить, чтоб такой язык не был дан великому народу»? Но вот вопрос: какая часть этого богатства представлена на школьных уроках русского языка? Учим ли мы детей ценить и использовать его сокровища, понимать родной язык, все его знаки, символы, смыслы, оттенки, возможности сочетаний, гармонию его составных элементов? Видеть глубинный, сокровенный смысл, заложенный в слове? Облекать свои мысли в точные, ясные и выразительные слова? Иметь в словарях и книгах такой язык и не быть способным выразить то, что думаешь и чувствуешь, все равно что умирать от голода, сидя на черноземе. За что же так не любить свой язык, чтобы знакомить детей только с «культяпками» от него – орфографическими правилами? Ведь орфография – это не язык. Между языком и орфографией существует связь – условная, зашифрованная, кодовая. В обществе, между людьми, выработан договор о системе значений знаков, шифров, кодов. Договор зафиксирован в грамматиках, словарях, учебниках. По этому договору на бумаге отображается живая жизнь языка в виде букв и знаков препинания. Фотография бабочки – это не сама бабочка. Орфография – это фотопортрет языка. К.И. Чуковский писал: «Начиная с двух лет всякий ребенок становится на короткое время гениальным филологом, а потом, к пяти-шести годам, эту гениальность утрачивает. Тончайший оттенок каждой грамматической формы угадывается ребенком с налету, и когда ему понадобится создать то или иное слово, он употребляет именно тот суффикс, именно то окончание, которые по сокровеннейшим законам языка необходимы для данного оттенка мысли и образа. Страшно подумать, какое огромное множество грамматических форм сыплется на его бедную голову, а он как ни в чем не бывало ориентируется во всем этом хаосе, ежеминутно сортируя по рубрикам беспорядочные элементы услышанных слов – и при этом даже не замечая своей колоссальной работы! У взрослого лопнул бы череп, если бы ему пришлось в такое малое время усвоить те мириады синтаксических и морфологических форм, которые, играючи, усваивает двухлетний лингвист». Я не согласна с К.И. Чуковским только в одном: не утрачивают в 6 лет дети гениальность, а только учатся прятать, задавленные замечаниями «так нельзя», «так не говорят», «неправильно»! Если деликатно, с уважением относиться к словотворчеству ребенка, он не утратит связи с языком, сохранит в себе и будет развивать чувство языка, языковую интуицию, языковое творчество.

Для изучения живой жизни иногда бывают необходимы операции, анализы, рентгены. Вот Базаров, изучая природу, лягушек резал. И бабочек ради науки позволено разбирать на части. И цветы. И язык. От этого яснее становится, как оно там внутри устроено и как оно вообще работает. Вот и разного рода лингвистические анализы – разборы слов и предложений – это как разбор младенцем старого будильника.

Это один из самых трудных видов разбора слова. Поэтому в школьной практике разбор слова под цифрой 1 сводится к опознаванию гласных и согласных звуков, делению на слоги и подсчету букв, звуков и слогов. Что это дает ученику? Не знаю. Для меня это загадка. А ведь именно фонетический, а еще лучше – фонемный анализ является прекрасным полигоном для овладения законами русской орфографии.

Русская орфография строится на трех принципах.

1. Сохранение единства морфемы, основанное на соотношении звука в слабой позиции со звуком в сильной позиции (в той же морфеме). Этот принцип объясняется через фонему (соотнесение разнообразия звуков в слабой позиции с представителем этого звука в сильной позиции в пределах одной морфемы) и называется фонемным. Поскольку большинство слов подчиняется именно этому принципу, в целом русское письмо называют фонемным. Чтобы жизнь не казалась нам слишком скучной и однообразной, в орфографии наличествуют еще два принципа. Если серьезно, то этими «добавочными» принципами нам следовало бы гордиться, ведь их существование объясняется длительной историей письменного литературного языка.

2. Второй принцип называют традиционным. Букву о в слове собака мы пишем по традиции. Современный языковой материал не дает нам возможности проверить, доказать полномочия этой буквы. Одно объяснение: так писали наши предки, так в словарях. Ну и достаточно. Запомним.

3. И третий принцип – фонетический: что слышу, то пишу. Казалось бы, чего легче! А на деле фонетическое правило о правописании приставок без-/бес-, из-/ис- и т.п. – одно из самых сложных. Потому что очень трудно запомнить, когда надо доверять слуху, а когда проверять данные слуха!

Итак, фонема – это различительная единица языка, представленная рядом принципиально чередующихся звуков. Понаблюдаем: мажь [ш] – мажу [ж] – мажь быстрее [ж] – мажьте [ш]; в разных позициях на конце корня наблюдаем то звук [ш], то звук [ж]. Почему буквой обозначен звук [ж], а не [ш]? Потому что в сильной позиции – перед гласной, когда слово мажу только одним звуком отличается от слова Машу – слышен звук [ж]. По его имени названа фонема <ж> = [ж] : [ш], собирающая под своей крышей всех своих представителей. Очень яркое и образное объяснение фонемы в свое время было дано психологом П.С. Жедек ученикам начальной школы: фонема – это игровая команда, которая в зависимости от обстоятельств выпускает на поле то одного, то другого игрока. (Более подробно о фонеме и принципах русской орфографии можно узнать из раздела «Фонетика» учебника «Русский язык» для 5-го класса под редакцией М.В. Панова.) У различных групп звуков есть свои сильные и слабые позиции.

Слабая позиция – безударная. Сильная – под ударением. Нет слабой позиции у звуков [у] и [ы], потому что их ни с чем не спутаешь, они не совпадают ни с каким другим звуком. В первом предударном слоге (1 п/уд.) после твердых согласных совпадают фонемы <о> и <а> в звуке [Щ] (чуть слабее и короче, чем ударный [а]: к[Щ]рова, с[Щ]лат корова—салат. В 1 п/уд. слоге после мягких согласных совпадают фонемы <э>, <и>, <а> в звуке [иэ] (более слабый, чем ударный, звук [и] с призвуком [э]): [п’иэ]так – пятак, [л’иэ]су – лису, в [л’иэ]су – в лесу. Во 2 п/уд. и в заударных (з/уд.) слогах после твердых согласных <о> и <а> совпадают в звуке [ъ] (ер). Его можно, постаравшись, услышать в словах: м[ъ]локо – молоко, с[ъ]поги – сапоги, нав[ъ]л[ъ]чк[ъ] – наволочка. Во 2 п/уд. и з/уд. слогах после мягких согласных фонемы <э>, <и>, <а> совпадают в звуке [ь] (ерь), например: [к’ьп’иэток] – кипяток, [пЩл’этн’ьму] – по-летнему, [п’ьр’иэп’искъ] – переписка и т.д.