«Когда одна строка из фельетона была страшнее сотен папирос…»

Отрывки из автобиографического романа «Смейся, паяц!»

Владимир Соломонович Поляков. Молодым это имя сегодня неизвестно, а в 1960 — 1970-е годы он был одним из самых популярных писателей-юмористов: на его произведениях вырос и победно стартовал Аркадий Райкин, его сценки и монологи читали на всех эстрадах Советского Союза, во многих театрах шли его пьесы, и, наконец, фильм «Карнавальная ночь» по сценарию Владимира Полякова и Бориса Ласкина стал непревзойденным шлягером тех лет и открыл стране талант Людмилы Гурченко. Неугомонный и творчески одержимый, Поляков в конце 1960-х сотворил невозможное: организовал Театр миниатюр, стал его художественным руководителем и с огромным успехом гастролировал по стране. Во время гастролей в Киеве он пригласил меня и Роберта Виккерса (моего соавтора) к себе в гостиницу, чтобы посмотреть на «племя молодое, незнакомое». Мы мило пообщались и оставили ему две сценки, которые, как нам казалось, могли войти в репертуар его театра. Через два дня он снова пригласил нас для разговора. В просторном номере сидело еще несколько артистов театра. — Ну что ж, мальчики, мы все прочитали ваши миниатюры и считаем, что они интересны, — произнес мэтр. — Я их включаю в послезавтрашний спектакль. Мы с Робертом очень обрадовались. — Спасибо, — поблагодарил я и поинтересовался. — А что значит послезавтрашний спектакль? — Этот, сегодняшний, спектакль мы закрываем в мае и готовим новый, — объяснил Поляков. — Выпускаем его в сентябре, работаем год, потом приступаем к следующему, в который и войдут ваши миниатюры. — Это значит, только через полтора года? — огорченно уточнил Роберт. — Приблизительно так, — подтвердил Поляков.

Я забрал лежащие на столике две наши сценки и встал. — Еще раз спасибо, Владимир Соломонович, за добрые слова, но мы не хотим столько ждать. Я надеюсь, мы найдем коллектив, который поставит их не послезавтра, а сегодня. Поляков явно не ожидал такой реакции. Его лицо покрылось красными пятнами, он раздраженно и резко произнес: — Ну знаете… В вашем возрасте, в вашем положении я был бы счастлив, если б столичный театр включил мои работы в свой репертуар! Как сообщил потом Роберт, мое лицо покрылось такими же пятнами. — Значит, мы в своем возрасте находимся в лучшем положении, чем вы были в нашем! И мы ушли. Естественно, Поляков был возмущен до глубины души. Мне потом рассказывали, что, если при нем упоминалась моя фамилия, он тут же сопровождал ее нелестными эпитетами: «дерзкий», «наглый», «самонадеянный мальчишка»… Я понимал, что в его лице приобрел пожизненного недоброжелателя. Именно в эти годы началось мое активное содружество с московскими газетами и журналами: «Литературка», «Советская культура», «Труд», «Неделя», «Крокодил», «Юность», «Собеседник»… Я много и регулярно публиковался, эти публикации сделали фамилию популярной. Не эстрада, не театры, а именно рассказы в газетах и журналах с миллионными тиражами: их читали, обсуждали, пересказывали друг другу по телефону. Существовал повышенный интерес к сатире и юмору, страницы, на которых их публиковали, просматривали в первую очередь. «Клуб »12 стульев"" находился на последней полосе «Литературной газеты», и я на каком-то юбилее пошутил, что им никогда не простят того, что они приучили советский народ читать по-еврейски, справа налево. В те же годы в подмосковном Доме творчества состоялся первый Всесоюзный семинар драматургов эстрады (эти семинары потом стали регулярными). Руководителями семинара были Владимир Поляков, Борис Ласкин и Александр Хазин. Мы получили приглашения, Роберт поехал первым, а я из-за каких-то семейных обстоятельств — на два дня позже. Когда я с чемоданом вошел в комнату Роберта, он спросил: — Знаешь, кто подошел ко мне, как только я приехал? Поляков. Угадай, какие были его первые слова? — Представляю! — Нет. Такого ты представить не можешь. Он спросил: «А где Сашенька?» — Врешь! — Клянусь! Выйдя в коридор, мы сразу столкнулись с Поляковым. Он радостно улыбнулся и обнял меня: — Вы - молодчина! Читаю ваши рассказы и радуюсь. Хочу с вами дружить. Я был искренне растроган, тоже обнял его и виновато произнес: — Спасибо, Владимир Соломонович! Простите меня за… — Стоп, стоп, стоп! — прервал он меня. — Забудем прошлое, начинаем новую жизнь. Согласитесь, что так поступить мог только большой человек, мудрый и душевный. Таким он и был. Почти после каждой моей публикации в Киев приходила телеграмма от Полякова: «Чудесный рассказ, поздравляю, горжусь нашей дружбой». Или: «Ура, здорово, так держать». Он принадлежал к тому вымирающему племени известных писателей, которые считали своим долгом помочь и поддержать начинающих. Во время войны Соломоныч работал во фронтовых газетах и журналах, часто встречался с Брежневым, и между ними даже возникли своего рода дружеские отношения. Когда его театр еще не встал на ноги, не было помещения для репетиций, артисты не получали зарплаты (репетировали у него в квартире, он кормил актеров и сам давал им какие-то деньги), друзья посоветовали ему обратиться к Брежневу, который уже скушал Хрущева и стал генеральным секретарем ЦК. Поляков позвонил в приемную, представился и попросил свидания с Ильичем № 2. Ему пообещали доложить, но прошло много времени, никто не отзывался, и Соломоныч забыл о своей просьбе. Спустя несколько месяцев раздался звонок, в трубке прозвучал мужской голос: — Здравствуй, Володя, это — Леонид Ильич. Поляков, которого часто разыгрывали и который неоднократно разыгрывал других, недовольно произнес: «Ладно, ладно, в следующий раз! Я сейчас занят!», — и положил трубку. Телефон снова зазвонил, и уже другой голос раздраженно потребовал: «Не кладите трубку! С вами говорит генеральный секретарь ЦК КПСС!» И через секунду снова раздалось: — Володя, здравствуй, это — Леонид Ильич. Ты хотел меня видеть — приходи. Ошеломленный Соломоныч уже понял, что это не розыгрыш, и выдавил из себя: — Когда? — Сегодня в пять часов, у меня есть время. От растерянности Поляков неожиданно для самого себя вдруг брякнул: — В пять не могу, у меня репетиция. — Жаааль, — протянул Брежнев. — Ладно, в другой раз. Хлопцы тебе позвонят. Положив трубку, Владимир Соломонович готов был биться головой об стенку. Он рвал на себе остатки волос и поносил себя последними словами: «Старый дурак! Столько ждать этой встречи и отказаться! „У меня репетиция!“ — тоже мне Станиславский!»… Через неделю встреча с Брежневым все же состоялась. Сентиментальный генсек специально принес из дома пожелтевшую фотографию, где они оба были запечатлены в гимнастерках, вспоминал фронтовую жизнь, прослезился. Потом стал жаловаться на своих соратников в ЦК и правительстве, мол, ни на кого нельзя положиться, за всеми нужен глаз да глаз. Потом налил себе и гостю коньяка, выпили за фронтовых друзей, Брежнев снова прослезился, обнял Соломоныча, проводил его до дверей кабинета и вдруг вспомнил: — Погоди! Ты же ко мне за чем-то пришел? Говори. Поляков выложил ему свою просьбу, Брежнев вызвал референта, дал команду: «Помочь!» — и судьба театра была решена. Последние пятнадцать лет жизни у Полякова было такое хобби: разведясь с первой женой, он стал периодически жениться на молоденьких, в основном, на актрисах своего театра. Ритуал был неизменен: каждой новой жене он покупал дорогую шубу, строил новую квартиру, после чего жены бросали его, и он снова женился, снова покупал и снова строил. Юрий Тимошенко рассказал мне, как однажды, когда они оба уже выпили изрядную долю алкоголя, он решился спросить у Полякова: — Володя, ты же понимаешь, что двадцать-тридцать лет разницы в возрасте — это приговор: они не могут не изменять тебе! На что Соломоныч ответил: — Я знаю. Но лучше есть торт в коллективе, чем грызть сухарь в одиночку. Своим Театром миниатюр Поляков руководил десять лет, потом, устав от постоянных нападок и давления «вышестоящих инстанций», вынужден был уйти. Под его руководством театр, конечно, стал событием на эстраде: привлекая к режиссуре таких мастеров, как Юрий Любимов и Андрей Гончаров, он высоко поднял уровень спектаклей; оттуда вышли известные артисты: Зиновий Высоковский (пан Зюзя), Рудольф Рудин (пан Гималайский), певица Эльвира Уразбаева, исполнительница популярной тогда песни «Наманганские яблочки» (одна из жен Полякова), и многие другие. Последние годы своей жизни Поляков жил на улице Яблочкова в новой кооперативной квартире, которую построил в связи с новой женитьбой. Его жена Ольга, красивая, сексуальная, — представляю, как ему было трудно держать ее в узде. Если в гости приходили мужчины, она вела себя довольно бесцеремонно, особенно когда выпивала, и позволяла себе такие «пассажи», которые были ему, конечно, неприятны. Поэтому я старался бывать у них пореже, чтобы не ставить его в щекотливые ситуации. Мы ходили вместе на концерты, на просмотры новых спектаклей, вместе пришли на юбилей Виктора Ардова. Поляков был уже болен и слаб, но голова его оставалась ясной, он писал смешно, сочно, образно. Почти каждый год у него выходила новая книга рассказов или воспоминаний. Он дарил мне их с трогательными надписями, но последнюю книгу я не успел получить — он умер, рано умер, не дожив до семидесяти. Вместе с Поляковым и Ласкиным руководителем первого Всесоюзного семинара драматургов эстрады был Александр Абрамович Хазин. Его имя стало широко известно после того, как он вместе с Анной Ахматовой, Дмитрием Шостаковичем, Михаилом Зощенко попал в разгромное постановление ЦК, инициированное тогдашним идеологом партии Андреем Ждановым. Он фигурировал там как «некто Хазин», написавший пародийную поэму «Возвращение Евгения Онегина в Петербург», «порочащую наше советское общество». До сих пор помню строчки, которые там цитировались:

В трамвай садится мой Евгений, О, бедный, бедный человек! Не знал таких передвижений Его непросвещенный век. Судьба Евгения хранила — Ему лишь ногу отдавило И только раз, толкнув в живот, Ему сказали: «Идиот!». Онегин вышел на площадку, Хотел дуэлью кончить спор, Полез в карман, но кто-то спер Уже давно его перчатки — За неименьем таковых Смолчал Онегин и притих.

Хазин был очень талантливым писателем, которого всю жизнь старалась перемолоть бетономешалка советской идеологической обработки. В одном из стихотворений он писал о себе:

…Бросать курить мне не было резона, Ведь я, друзья, в такое время рос, Когда одна строка из фельетона Была страшнее сотен папирос.

По его словам, он «утром был бит, а вечером поднят на щит», причем на щит вечером поднимали именно за то, за что били утром. Седоволосый, с красивым, добрым лицом, он никогда никого не ругал, не поносил, если иронизировал, то только в свой адрес. Помню, на одном из его занятий, мы все наперебой рассказывали ему о запретах цензуры, о тупости и перестраховке редакторов, о невозможности донести свежую мысль и с надеждой спрашивали: «Когда? Когда станет легче?» Хазин улыбнулся, указал на свои седые волосы и произнес: — Сколько я живу, столько слышу этот вопрос: «Когда будет легче?»… Друзья мои, исходя из опыта моей жизни, могу твердо заявить: лучше не будет! Будет хуже! Поэтому не тешьте себя надеждой, а учитесь работать в этих невыносимых условиях. На заключительном банкете я произнес тост за постановление партии и правительства, благодаря которому впервые познакомился с творчеством Александра Абрамовича. После окончания семинара в Министерстве культуры состоялось подведение его итогов. По чьему-то недосмотру доклад о работе семинара делал Хазин. Этот доклад был написан как сатирический монолог, умный, острый, обличающий душителей юмора и сатиры. Во время его выступления, в знак протеста, из зала вышли заместитель министра культуры Кухарский и два работника Отдела пропаганды ЦК. После доклада разгорелись страсти. Толпа верноподданных холуев, как свора собак, набросилась на Хазина, обвиняя его в «очернении действительности», в «искаженном отображении советской сатиры, которая идет правильным путем под руководством нашей мудрой партии», и так далее, и так далее. Такие, как Поляков, яростно защищали Хазина и благодарили его за честность. Вернувшийся в зал замминистра угрожающе заявил, что «мы еще разберемся и сделаем выводы». По существующему ритуалу докладчику полагалось заключительное слово. Александр Абрамович вышел на трибуну со своей неизменной улыбкой и произнес: — Мое заключительное слово будет очень коротким. Я задам только один вопрос: «Миссионер, которого съели, выполнил свою миссию или нет?» И ушел под гром аплодисментов. А теперь — несколько слов о Борисе Савельевиче Ласкине. Сегодня все помнят песни «Три танкиста» и «Спят курганы темные», ставшие советской классикой, но не все знают, что сочинил их популярнейший в те годы писатель-юморист Борис Ласкин, автор веселых рассказов, пьес и киносценариев. Большой, высокий, внешне очень серьезный, он рассказывал безумно смешные истории, даже не улыбаясь, только в глазах прыгали бесенята. Даже когда он сообщал какую-то самую достоверную информацию, у меня все равно возникало подозрение, что он сочиняет очередную байку или готовит новый розыгрыш. И он, и Поляков славились как любители розыгрышей и всевозможных озорных проделок. Например, они много лет играли в детскую игру «Замри!». Тот, кому адресовалась эта команда, обязан был застыть, где бы он ни находился. Однажды, на приеме у крупного чиновника Госкино, когда Поляков, жестикулируя, рассказывал о каком-то новом проекте, Борис Савельевич шепнул ему: «Замри!», — Соломоныч застыл в идиотской позе с поднятыми руками. Удивленный чиновник испуганно спросил: «Что с ним?» — Осложнение после гриппа, — объяснил Ласкин и, сжалившись, шепотом разрешил Полякову: «Отомри!» Конечно, тот не оставил друга безнаказанным и, когда в разговор вступил Борис Савельевич, мстительно прошептал: «Замри!», и тот застыл в такой же странной позе. А совершенно обалдевшему чиновнику Поляков объяснил: — Он от меня заразился. Однажды, когда мы поминали Владимира Соломоновича, Ласкин рассказал мне еще одну его уморительную проделку. Они встречали Новый год вместе с Райкиным, Мироновой и Менакером, Мировым и Новицким и еще несколькими своими коллегами. Договорились, что все будут в карнавальных костюмах. Кто-то пришел переодетый в пирата, кто-то в рыцарских доспехах, кто-то в маске обезьяны… Не было только Полякова. До Нового года оставалось уже всего пятнадцать минут, десять, пять… По телевизору объявили о выступлении вождя. И тут раздался звонок, все бросились открывать дверь. В парадном стоял Поляков, раздетый, в одних плавках, худой, посиневший от холода, а к плавкам был привязан за лапки такой же худой и синий цыпленок, голова его болталась где-то внизу, между поляковских колен. Соломоныч влетел в переднюю, стал подпрыгивать и махать руками, как крыльями, приговаривая: — Я - цыпленок! Я - цыпленок! Вождя, конечно, никто уже не слушал, потому что все свалились на пол от хохота. Когда я наблюдал за Поляковым, Ласкиным, Хазиным, когда я слушал их веселые истории, игры, розыгрыши, я восхищался и удивлялся, как им удалось до конца жизни оставаться озорными, хулиганистыми мальчишками! А потом понял: именно это и спасло их, помогло сберечь чувство юмора, порядочность и доброту — среди тупости, ханжества и жестокости. И тогда я вывел для себя формулу: «Талант — это сохраненное детство».