О философско-символическом смысле образов природы в китайской поэзии

Достаточно хорошо известно, что наиболее естественным способом самовыражения для традиционной китайской философии была лите­ратурная форма, и по этому параметру она сопоставима, скажем, с русской философией. Следовательно, для адекватного понимания китайской философской мысли необходим анализ ее поэтически-мета­форических средств выражения (подробнее см. [6]), но и, наоборот, для адекватного понимания классической китайской поэзии необхо­димо полное осознание и выявление ее глубинной философичности. Китайская поэзия не может быть избавлена от видимости легкомыс­ленной примитивности до тех пор, пока ее мудрость не будет ожи­вотворена «святым» духом китайской философии. Часто встречаю­щееся умиление якобы детской непосредственностью и простотой этой поэзии не более чем недоразумение. Китайская поэзия — это «тончайший сок» китайской культуры, и уже априорно ясно, что квинтэссенция столь многосложной и рафинированной культуры не может быть простой и непосредственной.

Что же касается китайской философии, то внутри породившей ее духовной культуры она обладает (если воспользоваться матема­тическим термином) большей областью определения, нежели любая западная философия. Оборотной стороной этого обстоятельства яв­ляется то, что философские идеи в Китае располагают более обшир­ным арсеналом средств выражения. Это утверждение не противоречит часто отмечаемой исследователями узости проблематики и катего­риального аппарата традиционной китайской философии, так как рекрутирование ею выразительных средств производится «по верти­кали», т. о. за счет специфической универсальной классифицированности понятий и приведенности элементов полученных классов во взаимно-однозначное соответствие. Ранний, но уже достаточно разви­той пример такого концептуального схематизма являет собой 24-я гла­ва «Шуцзина» «Хун фань» («Величественный образец») [4, т. 1, с. 104—111]. Подобное построение делает возможным выражение идей, заложенных в «фундаменте», через конструктивные элементы и первого «этажа» и «крыши». Причем внутри каждого «этажа» на­личествует своеобразный связующий материал, гарантирующий стро­гую однозначность переходов от одного уровня к другому. Дабы из­бежать голословности, попытаемся проиллюстрировать высказанный тезис конкретным материалом, т. е. уловить метафизический смысл там, где на его присутствие как будто не приходится рассчиты­вать.

Обратимся к двум на первый взгляд далеким от философии стихо­творениям Ду Фу. Выбор их продиктован именно земной конкрет­ностью, а не эмпирейной абстрактностью содержания. Залогом успеха в предпринимаемом поиске можно считать, во-первых, то, что речь пойдет о классических образцах творчества корифея китайской поэзии, от которых следует ожидать максимальной реализованности заложенных в ней вышеописанных потенций, а во-вторых, то, что по крайней мере неединственность их смысла достоверно устанавли­ваема. За непосредственным смысловым планом поэтического описа­ния отчетливо воссоздается другой смысловой план — конкретная социально-политическая ситуация, задаваемая суммой реалий. Сверх того, развитое до виртуозности в китайской литературе искусство заимствования и намека, втягивая в орбиту стихотворений те или иные частицы классического литературного наследия прошлого, создает в них своего рода индивидуальный литературный микромир, который выделяется в особый смысловой план. Как учит «Даодэцзин», «Одно порождает Два, Два порождает Три, а Три порождает Десять тысяч вещей» (§ 42). Следовательно, есть резон предполагать существование и еще какого-то (каких-то) смыслового плана.

Итак, надлежит показать минимум четыре смысловых уровня иероглифического поэтического текста: первый — данный непосредст­венно в переводе, второй — исторические реалии, третий — «литера­турный микромир», четвертый — метафизические спекуляции. По­скольку в данном случае нас интересует главным образом последний, за более или менее специальными комментариями к стихотворному переводу следует их общий анализ, в котором с помощью канониче­ских философских трактатов интерпретируется одна из ведущих тем поэтических шедевров Ду Фу. Она возникает в самом начале обоих стихотворений и условно может быть названа темой воды. Общий анализ заканчивается попыткой объяснить метафизическую общность двух стихотворений, парных с точки зрения китайской культурной традиции. Что касается даваемых по пунктам комментариев, то в них перемежается информация, относящаяся ко второму, третьему и чет­вертому планам.

Переводы выполнены по изданию «Триста стихотворений [эпохи] Тан с подробными объяснениями» [27, с. 123—128]. Специальный литературоведческий разбор первого из предлагаемых стихотворений был осуществлен Л. А. Никольской в статье «О стихотворении Ду Фу „Красавицы"» [11]. Там же опубликован в неполном виде наш перевод этого стихотворения. Оба стихотворения, насколько нам известно, ранее на русский язык не переводились. Песнь о красавицах 1

В весенний праздник очищенья 2 Дыханье обновляет небосвод 3 . В Чанъани стольной 4 , возле вод Красавиц чудное стеченье.

Далеки помыслы, величественна стать, С красою в сочетанье чистота. Весь облик полон нежности прелестной 5 , Отмечен высшею гармонией телесной.

Весна, которой убывает срок, В шелках нарядов празднично лучится, На них горящий серебром единорог 6 С жар-птицей 7 златотканою теснится.

Чем головы увенчаны у них? Зелеными сплетенный лепестками, Висящими изящно над висками, Их облекает зимородка легкий пух.

Что взгляд находит за спиной? Жемчужины давящей пеленой Застывший платья шлейф одели, Как будто отлитой на теле 8 .

Внутри, за пологом, расшитым облаками,— Родня царицы из Перцового дворца 9 , Одарена от высшего лица — Цинь, Го 10 — великих княжеств именами.

Верблюдов бурые горбы Из чанов изумрудных вырастают, И рыбы серебром чешуй блистают В хрустальных чашах, что прозрачнее воды.

Уж палочки из кости носорожьей 11 Почти застыли, совершив свой труд, Но с колокольцами ножи напрасно множат Слепое изобилье тонких блюд.

Подняв узду, возница-евнух 12 мчится, Не колыхнется пыль — так скор полет. Дворцовый повар беспрерывной вереницей С ним восемь яств бесценных шлет.

Свирелей и тамбуров скорбный причет Тревожит чистых духов и чертей. Собранье пестрое придворных и гостей Есть сход сановников высокого отличья.

Но вот коня смятенное топтанье Сопровождает чье-то опозданье! У павильона оставляет гость коня, Спешит ковер узорчатый занять.

Пух покрывает тополиный Простую ряску снежною лавиной 13 . Проворные сороки на хвосте Разносят радостные вести 14 .

Могуществу министра 15 нет под стать — Спалить грозит прикосновенье — К нему остерегайся приближенья, Страшись пред грозный взор его предстать.

1 «Песнь о красавицах» («Ли жэнь син») написана весной 752 г. Идейно она связана с необычайным ростом могущества при дворе семейства Ян, осно­вывавшегося на привязанности императора Ли Лунцзи (Сюань-цзун, 712—756) к своей наложнице — знаменитой красавице Ян Гуйфэй. Перипетии описывае­мых событий — излюбленный сюжет дальневосточных литератур. Из имею­щихся в русском переводе произведений на эту тему достаточно указать [2; 18; 17; 10; 3].

Все стихотворение строится на рифме чжэнь — «истинное, подлинное» (быть может, намек на правдивость этой «поэтической информации»). Сам иероглиф «чжэнь» завершает 3-й стих, он же входит в официальное имя Ян Гуй­фэй — Тайчжэнь (Великая Истинность), данное ей по приказу императора (Гуйфэй — ее персональный титул, означающий «Драгоценная государева на­ложница»). Такой поэтический прием более чем компенсирует отсутствие в стихотворении самого имени Ян Гуйфэй. Песнь отчетливо членится на три смысловые части, последовательно перенося описание с общего вида празд­нующих столичных красавиц на пир у императорских фавориток, а затем на проявления всевластия временщика Ян Гочжуна (о нем — ниже).

2 Досл.: «в третий день третьей луны», т. е. в праздник, отмечавшийся этого числа. В 752 г. он приходился на третью декаду марта. Далее, в третьей строфе это называется концом весны (му чунь). По китайскому календарю, год начинался весной, поэтому третий месяц года одновременно являлся по­следним месяцем весны.

3 Досл.: «небесное ци обновляется» (тянь ци синь). Иероглиф «тянь» обо­значает не только собственно небо, но и вообще природу, взятую в единстве ее пространственных и временных характеристик. Он может обозначать так­же природу отдельного человека (см., например, [30, с. 115, 153]), видимо, в силу представления о гоморфизме макро- и микрокосма, а также благодаря этимологическому родству: иероглифы «тянь» и «жэнь» (человек) восходят к единому этимону. «Воздух, дыхание» (ци) — в философском смысле это свое­образная материально-духовная пневма, составляющая динамическую субстанцию мироздания. Следовательно, тянь ци не просто воздух и не просто погода, а сущностное состояние природы (мироздания), включая и природу человека. Таким образом, указанием об обновлении, или изменении, этого состояния в самом начале задается метафизическая экспозиция, предупреждающая о воз­можных отклонениях от обычного хода вещей и нормального поведения людей.

4 Чанъань, ныне Сиань, одна из двух столиц танского Китая, главный го­род провинции Шэньси.

5 Сочетание си ни (прелестная нежность) может быть понимаемо и как «тонкость и полнота», «изящная полнота», намекая, видимо, на полноту самой Ян Гуйфэй [10, с. 25; 17, с. 216].

6 В оригинале: цилинь — мифическое благовещее животное с телом оленя и одним рогом.

7 В оригинале: кунцюэ (павлин).

8 Рисунки аристократического женского костюма эпохи Тан см.: [14, табл. XXIX и обложка].

9 «Перцовый дворец» — дворец императрицы, при оштукатуривании стен которого использовался перец, по мнению устроителей, содействовавший со­хранению тепла и создававший аромат. Для настоящего контекста существен­но, что возбуждающая пряность (перец) символизировала плодовитость.

10 В 748 г. трем сестрам Ян Гуйфэй император в знак особой милости пожаловал как титулы названия княжеств Хань, Го и Цинь (см. [10, с. 17], правда, здесь в противоречие со сказанным на с. 15 говорится, что госпожа Циньго — «одна из теток», а не старшая сестра Ян Гуйфэй).

11 Рог носорога, подобно пантам марала и изюбра, обладает возбуждающим действием, тем самым лишний раз подчеркивается неумеренность празднества.

12 В оригинале: хуан мэнь (желтые ворота). Это устоявшееся обозначение придворных евнухов связано с тем, что желтый цвет символизировал все императорское. Известно также, что Ян Гуйфэй особенно любила желтый цвет [10, с. 34].

13 Тополь по-китайски — ян. В этих строках содержится намек на ставленника семейства Ян, Ян Гочжуна, официально — старшего двоюродного брата Ян Гуйфэй. Некоторые источники сообщают, что он был ее родным братом [18, с. 187]. Это явная ошибка. По другим данным, Гочжун незаконно присво­ил фамилию Ян, будучи в действительности сыном некоего Чжан Ичжи [27, с. 125, примеч. 15]. Сходной точки зрения придерживался Лу Синь, считая его сводным братом Ян Гуйфэй (см. [10, с. 32]). Собственное имя его было — Чжао, а Гочжун (Верноподданный Государству) —пожалованный ему персональный титул. Аллегория с «пухом Тополя» намекает, по мнению комментаторов, на присвоение Ян Гочжуном фамилии Ян (Тополь) и на его любовную связь с упомянутой в стихотворении госпожой Гого [27, с. 125, примеч. 15; 10, с. 30]. Поэтому нам трудно согласиться с мнением Л. А. Никольской, считающей, что Ду Фу намекает на интимную близость Ян Гочжуна с самой Ян Гуйфэй [11, с. 37]. Цветы ряски ранее использовались в свадебной церемонии и, видимо, также призваны символизировать интимную близость — Гочжуна и Гого. Аналогичным символом явилось погребение госпожи Гого под тополем [10, с. 35]. Чтобы продемонстрировать неслучайность такого рода символики, можно ука­зать на сходную роль сливы в жизни конкурентки Ян Гуйфэй — фаворитки Мэй (Слива). Она имела пристрастие к цветам этого дерева [18, с. 214] и была похоронена возле сливы [18, с. 218—219].

14 Доcл.: «сине-зеленые птицы улетают, держа в клювах красные платки» (цин няо фэй цюй сянь хун цзинь). Эта строка весьма насыщена мифологиче­ской образностью. В «Книге о [династии] Поздняя Хань» в «Биографии Ян Чжэня» (цз. 84) комментарий к имени отца Ян Чжэня — Ян Бао (здесь та же фамилия Ян, что и у Ян Гуйфэй) сообщает о нем следующее. Будучи девяти­летним мальчиком, он спас от смерти и выходил желтую птичку (хуан цяо — Passer rutilams?), которая затем вернулась к нему в облике мальчика в жел­той одежде, представившегося посланцем от Си-ван-му (мифической Западной владычицы), «принесшего в клюве» (сянь) четыре белых кольца (бай хуань) и предсказавшего благоденствие потомкам Ян Бао [28, с. 816]. На связь этой истории со стихом Ду Фу указывает прежде всего использование в обоих слу­чаях иероглифа «сянь» “держать во рту (в клюве)”. Благодаря истории с Ян Бао иероглиф «сянь» в паре с иероглифом «хуань» образовал фразеологизм «сянь-хуань» (отблагодарить за милость). Поэтому, хотя в тексте стихотворения Ду Фу иероглиф «хуань» не сопутствует иероглифу «сянь», его семантическое влияние может быть там обнаружено. Это виртуальное присутствие, по всей вероятности без особых затруднений, должно было актуализироваться в созна­нии читателей за счет того, что иероглиф «хуань» входил в детское имя Ян Гуйфэй — Юйхуань (Нефритовое Кольцо).

История с Ян Бао заканчивается следующими словами «желторотого» по­сланца: «Ваши потомки (сыновья и внуки) достигнут [степеней] сань ши, чему соответствуют эти кольца». Род Ян Бао, согласно «Хоу Хань шу», про­исходил из уезда Хуаинь (пров. Шэньси), но оттуда же происходил и род Ян Гуйфэй [10, с. 13], так что вполне вероятна их родственность. А отсюда следует, что вышеприведенное предсказание может рассматриваться и как рас­пространяющееся на Ян Гуйфэй. Навести поэта на мысль обыграть эту ситуа­цию могли и еще некоторые обстоятельства. Термин «сань ши» (три дела) в процитированной фразе синонимичен термину «сань гун» (три высших са­новника), а в названия всех этих трех должностей первым входил иероглиф «тай» (великий), позже — «да» (большой), поэтому они назывались также «сань тай» (три великих). Таким образом, наличие знака «тай» в имени-титуле Тайчжэнь как бы приравнивало Ян Гуйфэй к трем гунам, или сань ши. Осно­вание рассматривать ее в качестве четвертого «сверхштатного» гуна возника­ло и благодаря тому, что посланец Си-ван-му принес четыре кольца, но соот­нес их с тремя ши, т. е. как бы оставил одно кольцо непредназначенным кому-либо из этих троих. Поэтическое воображение тем самым получало законное право с помощью приема литературной реминисценции адресовать это коль­цо — символ высочайшего социального положения — вероятному потомку Ян Бао, ставшему у кормила государственной власти. Тем более что «белое кольцо» (бай хуань) как нельзя лучше соответствует имени Юйхуань (Нефри­товое Кольцо), поскольку нефрит (юй) в Китае всегда ассоциировался именно с белым цветом.

Имя Тайчжэнь еще одной нитью связывает Ян Гуйфэй с Си-ван-му — так же звали и одну из дочерей мифической Западной владычицы (ср. [17, с. 218]).

Исток устоявшегося метафорического наименования посланцев — «сине-зеленые птицы» (цин няо) китайские филологи находят в следующем расска­зе из «Хань У гуши» («Историях, [связанных с] ханьским У[-ди]»): «В седь­мой день седьмой луны (обращаем внимание на праздничную дату. — А.К.) вдруг появились сине-зеленые птицы — прилетели и сели перед дворцом. Дун Фаншо сказал: „Это [означает], что прибудет Си-ван-му". И вскоре [действи­тельно] прибыла Си-ван-му. Сбоку ее сопровождали три сине-зеленые птицы» (цит. по [29, с. 1460, ст. «Цин няо»]). Три сине-зеленые птицы — стандартный атрибут Западной владычицы (см., например, «Шань хай цзин» [5, с. 160] — здесь они переведены как «зеленые птицы»).

Современные китайские комментаторы стихотворения Ду Фу отождеств­ляют сине-зеленых птиц с трехногими (обращаем внимание на значимость тут числа «три») воронами — вестниками счастья (сань цзу у), а всю строку ис­толковывают в том смысле, что к Ян Гочжуну отправляются гонцы с радост­ными известиями [27, с. 125, примеч. 16]. Но трехногие вороны — вестники счастья — это то же самое, что красные вороны (чи у), о которых, в частности, говорится в «Люй ши чунь цю»: «Перед тем, как настать времени Вэнь-вана, Небо явило огонь. Красные вороны, держа в клювах красные письмена (сянь дань шу), сели на алтарь [дома] Чжоу» [25, с. 127; ср. 4, т. 2, с. 300]. И здесь мы опять видим, как птицы, держащие в клювах (сянь) красные предметы [письмена (шу) весьма близки к платкам (цзинь)], выражают идею благовествования.

О том же, что и «сине-зеленые птицы» ассоциируются в Китае прежде всего с добрыми вестями, свидетельствует перевод на китайский язык терми­ном «цин няо» «Синей птицы» Метерлинка.

В свете всего сказанного, а также с учетом того, что в Китае и сороки традиционно считаются предвестницами счастья и удачи, использование в пе­реводе русских вестниц — сорок — кажется нам оправданным.

15 Грозный и всевластный министр — это Ян Гочжун. Незадолго перед тем как была написана Песнь, в 752 г., он стал «правым» министром, а в 753 г. приобрел еще и должность главы Ведомства общественных работ. Впоследст­вии, во времена мятежа Ань Лушаня, объявившего своей целью его сверже­ние, этот временщик был казнен вместе с самой Ян Гуйфэй.

Песнь Ду Фу весьма красочно живописует всевозможные излишества, ко­торым предавались удачливые фавориты, но, по исконному убеждению китай­цев, ничто, нарушающее меру, не может долго существовать. Поэтому «винов­никами бунта Ань Лушаня молва единодушно называла троих — Гочжуна, госпожу Гого и Ян Гуйфэй» [10, с. 31], поэтому же строки Ду Фу таят в себе осуждение. Однако жестокость насильственной смерти фаворитов явилась тоже нарушением меры, но уже в другую сторону, на что поэт соответственно про­реагировал осуждением произошедшего, в инвертированной форме сожаления о былом.

Плач у речного изголовья 1

Старик-селянин с Малого холма 2 , Стенаньями тесним, рыданьем мучим, Весенним днем, таясь, бредет туда — До Вьющейся Реки 3 излучин.

Дворец, стоящий в изголовии Реки, На тысячи ворот надел замки. Так для кого же изумрудные отливы Младого тростника и нежной ивы? 4 .

В воспоминаньях блеск былых времен, Когда над Южным парком вырастала Сверкающая радуга знамен И разноцветье тьма вещей рождала.

Владычица и первое лицо Дворца Сияющего Солнца 5 Сидела с государем в экипаже, Служа ему, как преданная стража.

Статс-дамы, во главе кортежа, С собою лук со стрелами везут. Их кони масти белоснежной 6 Златые удила грызут.

Вот к небу обратившись вдруг, На облако стрелок нацелил лук — Стремглав летя, одна стрела Сбивает наземь два крыла.

Но где же нынче ясны очи? 7 И светлы жемчуга зубов? Замаран кровью — опорочен — Блуждает дух, утратив кров! 8

Стремится на восток прозрачной Вэй 9 теченье, Но в глубину Цзяньгэ приходится вступать. Оставшаяся здесь и тот, чье назначенье — Уйти, не смогут уж друг другу весть подать 10 .

И человек, в котором живо чувство 11 , Грудь 12 оросит слезою грустной. Ее обители — речным цветам, воде Не ведом окончательный предел.

Светило золотое жухнет, Нисходят сумерки, и ху 13 , Гоня коней, проносятся верхами, Столицу наполняя пыльным вихрем.

Приходится на юг от града Свой невеселый путь держать. И северный предел оттуда С надеждой созерцать 14 .

1 «Плач у речного изголовья» («Ай цзян тоу») написан в 757 г., видимо, еще во время пребывания Ду Фу в плену у мятежников, о чем можно судить по «скрытности» (цянь) его путешествия к Вьющейся Реке.

2 Старик-селянин с Малого холма — псевдоним Ду Фу, взятый им в связи с тем, что его семья проживала неподалеку от Малого холма (Шаолин), нахо­дившегося в уезде Чанъань.

3 Вьющаяся Река — название не реки, а озера, располагавшегося вблизи Чанъани. «Речное изголовье» (цзян тоу), таким образом, собственно означает конец озера. Вьющуюся Реку часто посещала Ян Гуйфэй. У этого озера раз­вертывались события, описанные в Песни; еще ханьский император Лю Чэ (У-ди, 141 — 87) устроил на его берегу посвященный весне парк (И чунь юань), а в танскую эпоху и, следовательно, во времена Ян Гуйфэй именно у его вод происходили гуляния и пиры в третий день третьей луны. Поэтому уже само заглавие этого стихотворения перекидывает мост к предыдущему. Упоминание о Лю Чэ как устроителе озера нужно для того, чтобы показать еще одну нить из клубка символических связей — обычно в произведениях, посвященных Ян Гуйфэй, проводится параллель между императором Ли Лунцзи и ею, с одной стороны, и императором Лю Чэ и его женой Ли [18, с. 186, 191] — с другой.

4 Ивовая ветвь — традиционный символ тоски в разлуке.

5 С посещения императором Дворца Сияющего Солнца (Чжао ян дянь, переводится также как Дворец Блеска и Великолепия) началось возвышение Ян Гуйфэй, и потом она занимала этот дворец, так что под «первым лицом» разумеется она сама.

6 Белоснежность масти не случайный, а постоянный эпитет, говорящий о высокоценности коня. Одновременно он, видимо, несет в себе намек на траур­ный исход, поскольку белый цвет — цвет траура (ср. с аналогичной траурной символикой стихотворения Ду Фу «Белый конь»).

7 Ясны очи» — «светлые зрачки» (мин моу) — показатель душевной чис­тоты (подробнее — ниже).

8 Имеется в виду убийство Ян Гуйфэй, чей вышний дух (хунь) обречен па блуждания.

9 Река Вэй (приток Хуанхэ), отличающаяся прозрачной чистотой вод, в народном сознании противопоставляется мутной реке Цзин, с которой она соединяется, что и запечатлено в идиоме «Цзин-Вэй». Поэтическое противопо­ставление этих двух рек появилось уже в «Шицзине» (I, III, 10). Имеющее такое фигуральное значение название р. Вэй еще раз сообщает о душевной чистоте Ян Гуйфэй, погребенной у ее вод.

10 Цзяньгэ (Замок Мечей — в переводе Б. А. Васильева) — уезд в провинции Сычуань, куда углубился Ли Лунцзи, спеша на запад, чтобы в Чэнду укрыться от мятежников. Ян Гуйфэй же осталась почившей у берегов стремящейся на восток Вэй.

11 Эта строка (в оригинале — жэнь шэн ю цин) может быть понята как «люди и все, имеющие чувства», т. е. все живые существа; поддерживает такую трактовку и аналогичное сочетание однородных членов в параллельной строке: цзян шуй цзян хуа “речные воды и речные цветы”.

12 Грудь (и) — это не просто часть тела, но материальный символ души, что и отражено в иероглифе и, который состоит из знаков «мясо» и «мысль». Своим столь высоким статусом грудь обязана приближенности к сердцу, с традиционной китайской точки зрения, — средоточию всех психических способностей человека.

13 Ху — обозначение уйгур и прочих народностей, обитавших к северу и западу от Китая. Сам мятежный генерал Ань Лушань был ху, и его занявшая Чанъань армия в основном состояла из некитайских «варваров».

14 Озеро Вьющаяся Река, располагавшееся к югу от Чанъани, находилось на возвышенности, которая делала эту местность удобной для наблюдения. Север привлекал внимание поэта тем, что оттуда (из провинции Нинся) он ожидал прихода освободительных войск нового императора — Ли Хэна (Суцзун, 756—762).

Общий анализ

Начнем с первого стиха Песни. Другое обозначение праздника третьего дня третьей луны — «двойная тройка» (чун сань). Таких двойных праздничных дат в Китае немало, например: пятый день пятой луны, седьмой день седьмой луны, девятый день девятой луны. На числовую символику дат еще накладывается символическая связь праздников между собой. В частности, сами дуальные даты образуют диады. Третий день третьей луны сопряжен с девятым днем девятой луны как через нумерологическое единство тройки с девяткой, так и благодаря симметричному положению в круговороте времени — в го­довом цикле месяцев. Обряды, совершаемые осенью, связываются с горами, а весенние — с водами. В девятую луну, согласно древнему обычаю, надлежало подниматься в горы и совершать моления, а в третью луну полагались очистительные омовения с целью убережения от злотворных влияний. Поэтому Песнь и начинает описание с находящихся у вод красавиц. Связь гор и вод в китайском мироощущении более чем тесная, сведенные вместе два обозначающие их иероглифа выражают понятие пейзажа, показывая тем самым, что горы и воды представляются в виде своеобразной координатной сет­ки, набрасываемой на любое природное явление. Эти координатные оси действуют не только в области мироощущения и восприятия природы, но и в области мировоззрения. Конфуцию принадлежит афоризм: «Знающий радуется водам, гуманный радуется горам. Знающий — действенно-подвижен (дун), гуманный — покоен. Знаю­щий радуется, гуманный долгоденствует» («Лунь юй», VI, 23). Вот образчик того связующего материала, о котором было сказано выше. Если осуществить операцию суперпозиции, то получится, что в «вод­ный» праздник «двойной тройки» положено наслаждаться и радоваться, а времени «двойной девятки» соответствует минорное настрое­ние и возвышенные (в прямом и переносном смысле) размышления. Последнее вполне подтверждается неизменной минорностью, звуча­щей в стихах, посвящаемых китайскими поэтами девятому дню де­вятой луны (см., например, [22, с. 272; 15, с. 41—42; 1, с. 65; 8, с. 44—45; 9, с. 32]). Значит, и мажорные интонации Песни Ду Фу предписаны «статутом» самого праздника, которому она посвящена. Связанный с любовью веселый характер «водного» праздника в третью луну отмечался уже в таких классических памятниках, как «Шуцзин» (I, VII, 21) и «Лунь юй» (XI, 26).

Образ воды, всплывающий в самом начале стихотворения, сразу направляет его в русло своих символических значений. Он тянется нитью иносказания к не называемому прямо, но тем не менее центральному персонажу Песни — Ян Гуйфэй, ибо предание гласит, что именно вслед за купанием в дворцовом водоеме (именно весной!) на нее снизошла любовь императора. Об экстраординарной роли омове­ний в ее судьбе свидетельствует известная картина Чжоу Фана (?) «Ян Гуйфэй после купания». Показательно и то, что в ее честь был назван пруд [10, с. 13]. У воды началась карьера Ян Гуйфэй, у воды она и кончилась: около реки Вэй нашла она свою могилу. Не случай­но, думается, обреченную на смерть фаворитку император проводил «до северного выезда на почтовую дорогу» и «к северу от главной до­роги» ее похоронили [10, с. 33], ибо в китайской универсальной си­стематике воде как одному из пяти элементов соответствует страна света — север. В «Плаче», написанном после гибели Ян Гуйфэй, когда до конца обнаружилась вся серьезность миссии воды в ее судьбе, тема воды звучит с еще большей силой.

Наверное, у всех народов вода ассоциировалась с чувственно-те­лесным женским началом (см., например, у Порфирия [12, с. 32—34]). Русалочья стихия воды в традиционной китайской поэзии обращалась в метафору плотской красоты, проникнутой сладостра­стием (см., например, [21, с. 186—194]. О тотемистических и ранне-анимистических представлениях, связанных с культом гор и рек, см. [13, с. 45—64]). Для нас в данном случае важно, что эта координа­ция не только присутствовала в мифологических представлениях, но и ратифицировалась философской мыслью. В систематике соответствий «Хун фаня» естественно-физическое свойство воды течь вниз фиксируется как метафизический атрибут (чоу 1, см. [4, т. 1, с. 105]). А в «Лунь юе» направленность движения вниз уже выступает атри­бутом низких людей (XIV, 23), в последующем рассуждении своди­мых в одну категорию с женщинами (XVII, 25). Числовым символом воды является шестерка, и именно шестерка в системе «И цзина» служит стандартным обозначением женского начала инь. Как эле­мент в противопоставлении огню или почве (ту), вода образует оппо­зицию «женское—мужское». Выражение, буквально означающее «во­дяной цвет» (шуй сэ), имеет смысл — «женское телосложение, жен­ский облик». Кроме того, и «двойная тройка» некоторым образом тождественна шестерке. Связь воды и женского начала, очевидно, зиждется на общем свойстве пассивности, способности воспринимать иную форму. Вода — идеальный символ пассивности, поскольку она зеркалом своей поверхности воспринимает любые образы, а своей субстанцией заполняет любые формы. В этом смысле показательно, что в «Хун фане» утверждение «величественного образца» хун фань связывается с упорядочением «величественных вод» (хун шуй): об­разец находит в воде наилучшую восприемницу образцовости.

Образ воды в китайской философии был также традиционным символом природы человека. Начало этой традиции положила поле­мика между Мэн-цзы и Гао-цзы, в которой обе стороны признали человеческую природу (син) подобно воде, а ее сущностное качество — доброту или недоброту — подобным стремлению воды течь в ту или иную сторону. Безразличие воды к тому, течь ли ей на восток или на запад, Гао-цзы считал аналогичным безразличию человеческой природы к добру и злу. Неизбежное стремление воды течь вниз Мэн-цзы считал аналогичным неизбежной склонности к добру, при­сущей человеческой природе («Мэн-цзы», VI А, 2). Важно при этом иметь в виду, что иероглиф «син» обозначает не только вообще при­роду человека, но и более конкретно — его пол (sexus), поэтому ана­логия между син (природой) и шуй (водой) естественным образом содержит в себе фемининную характеристику; с другой стороны, иероглиф «син» в самом общем своем значении «природа» распро­страняется и на природу воды. Совершенно закономерна в этом смысле идентичность характеристик женского начала и воды в «Даодэцзине»: «Самка обычно благодаря [своему] спокойствию побеж­дает самца, [ибо] благодаря [своему] спокойствию стремится вниз» (§ 61); «В Поднебесной нет ничего более податливого и слабого, чем вода, однако среди преодолевающего твердое и сильное нет ничего, что могло бы победить ее» (§ 78). Женственность воды в этом трак­тате выражается также тем, что она уподобляется дао (§ 8), которое, в свою очередь, представляется «матерью Поднебесной» (§ 25, § 52), «матерью тьмы вещей» (§ 1).

Оба стихотворения как нельзя лучше демонстрируют торжество слабой женской природы: в Песни — физическое и реальное, в «Пла­че» — метафизическое и идеальное, т. е. торжество незабвенного образа.

Следует обратить внимание и на связь знания с радостью и на­слаждением, противоположную библейской идее: знание есть скорбь.

Дело в том, что в Китае истинным знанием традиционно считалось социально значимое (действенное) знание, а оно должно было прино­сить своему обладателю жизненный успех. Рафинированное метафи­зическое знание, лежащее вне рамок социального контекста, скажем, даосское умозрение, могло высоко цениться, проходя, однако, уже по другому разряду: самоосмысляясь как премудрое незнание, социумом оно принималось как индивидуальный стиль жизни. В самой семан­тике знака «чжи» — «знать» заключена идея социального приложе­ния в виде значения «управлять», «ведать». Используя в качестве ключа вышеприведенный афоризм Конфуция, можно заключить, что строки Ду Фу живописуют таких «знающих», которые, принципиаль­но отличаясь от гуманных, приверженцев гор, заняты активным со­циальным действием, веселятся и наслаждаются. Это значит, что созданная поэтом картина исторической действительности точно укладывается в «раму» метафизических спекуляций, стоящих за употребленными им символами.

В аспекте историко-культурных параллелей этимологическая связь русского глагола «знать» с индоевропейским корнем ĝen «рождать(ся)» [16, с. 90—93], ныне проявляющаяся в эвфемистиче­ском обороте «познать женщину» (поскольку лексика, генерирован­ная корнем ĝen, первоначально обозначала отношения только между людьми, а не между человеком и вещью. Ср.: «Лунь юй», XII, 22: «знание есть знание людей»), достойна быть привлеченной для объяс­нения того, почему знающий любит воду. Кстати сказать, в европей­ской философской мысли также искони присутствовало понимание связи знания и любви, хотя связь эта и трактовалась весьма различ­но. Не оставляет без внимания данный вопрос и современная за­падная философия; например, в рассуждениях А. Камю о Дон-Жуане любовь представляется своеобразным знанием: «Любить и обладать, завоевывать и исчерпывать; вот его (Дон-Жуана. — А.К.) способ познания. (Есть смысл в этом слове, излюбленном в Писании, где „познанием" называется любовный акт)» [31, с. 103].

Завершающий Песнь (как будто неожиданный) мотив грозной опасности на самом деле доводит до логического конца ее эмоцио­нальную и метафизическую «мелодию», вновь возвращая нас к идее и образу воды, ибо, согласно «Ицзину», свойству «опасность» соот­ветствует образ «вода», единство которых скреплено единым знаком — триграммой «Кань» и ее удвоением, одноименной гексаграммой № 29 (см. [20, с. 23, 178, 283-286]).

«Плач» так же, как и Песнь, не называет имени Ян Гуйфэй, хотя на нее направлен весь его пафос. Помимо реалий, непосредственно связанных с Ян Гуйфэй, как-то: Вьющаяся Река или Дворец Сияю­щего Солнца, на нее указывают те же пароли, что и в Песни. Опять все начинается с весны и вод, заканчиваясь обращением взгляда в «сторону воды», т. е. на север. Причем, как уже было отмечено выше, мотив воды становится еще сильнее. Это нетрудно подтвердить ста­тистически. В Песни на 181 иероглиф текста (вместе с заглавием) приходится 8 иероглифов, включающих в свой состав знак «вода» или собственно им являющихся, а в «Плаче» соответственно на 143 — 19.

(Наш подсчет основывался на чисто формальном критерий, так что причастные к влажности «рыбы» и «плач», а также символически связанный с водой «север» не учитывались.)

В «Плаче» вместо «далеких помыслов» хищных красавиц, харак­теристику которых «шу це чжэнь» можно интерпретировать не только как «сочетанье красоты и чистоты», но и как четкость и ясность на­мерений в сочетании с трезвой реалистической устремленностью, появляются «светлые зрачки». А о зрачках в «Мэн-цзы» сказано: «Из того, что заложено в человеке, нет ничего лучше зрачка. Зрачок не может скрыть его зло. Если в душе (груди) праведно, то зрачок у него ясен, если в душе неправедно, то зрачок у него мутен» (IV А, 15). Выходит, что этот, казалось бы, внешний, наружный признак содержит в себе высокую положительную оценку интеллек­туально-нравственного состояния духа.

Весьма важным нам представляется наблюдение Л. А. Никольской, замечающей, что в Песни даются описания красавиц, касающиеся только тела, но не лица, тогда как в «Плаче», наоборот, присутствует представление о лице [11, с. 35—36]. Действительно, в «Плаче» на фоне отсутствия каких-либо телесных описаний «зрачки и зубы» создают образ лица. Следовательно, перед нами как бы две половины китайской верительной бирки, сложение которых позволяет получить целостный образ личности Ян Гуйфэй, личности, понимаемой как единый духовно-телесный организм (шэнь), в котором также едины лицо и тело (подробнее о личности—теле—шэнь см. [7]).

По эмоциональному настрою «Плач» диаметрально противополо­жен Песни: в первом — минор, во второй — мажор. И по смысловой направленности стихотворения противоречат друг другу: Песнь вы­глядит изощренной сатирой на дорвавшуюся до власти, охочую до развлечений красотку и ее свиту, а «Плач» звучит печальной элегией о погибшей красавице, окруженной ореолом трагической любви. Парадоксальный по видимости контраст есть блестящее воплощение важнейшего китайского общемировоззренческого принципа — принци­па универсальной поляризованной дуальности. Всемировую диаду со­ставляют полярные силы инь и ян, моделирующие по образу и подо­бию своей связи самые разнообразные структуры и в онтологическом, и в гносеологическом, и в эстетическом плане. Взаимоотношение инь и ян не просто контрарное, оно — динамическое, причем в каждое из противоположных начал внедрено семя его антагониста. Поэтому в Песни весенний праздник «двойной тройки» радостен, а в «Плаче» весна навевает грусть, поэтому же мажорная Песнь «вдруг» оканчи­вается тревожной нотой, а минорный «Плач» «неожиданно» заклю­чается оптимистическим возгласом надежды. Столь мощный идейный модулятор, как концепция универсальной взаимопроникающей поляризованности, не только определяет взаимозависимость рассматривае­мых стихотворений, но и выступает одним из факторов высокого эстетического достоинства этой пары.

Цитированная литература 1.Антология китайской поэзии. Т. 2. М., 1957. 2.Во Цзюй-и. Песнь о бесконечной тоске. — Восток. Сб. 1. М.— Л., 1935. 3.Дзэнтику. Ян Гуй-фэй.— Восток. Сб. 1. М.— Л., 1935. 4.Древнекитайская философия. Т. 1. М., 1972; т. 2. М., 1973. 5.Каталог гор и морей (Шань хай цзин). М., 1977. 6.Кобзев А.И. О роли филологического анализа в историко-философском исследовании. — НАА. 1978, № 5. 7.Кобзев А. И. О понимании личности в китайской и европейской культу­рах.— НАА. 1979, № 5. 8.Ли Цинчжао. Строфы из граненой яшмы. М., 1974. 9.Лу Ю. Стихи. М., 1960. 10.Лэ Ши. Ян Гуйфэй. — Нефритовая Гуаньинь. М., 1972. 11.Никольская Л.А. О стихотворении Ду Фу «Красавицы». — Вестник Московского университета. Серия «Востоковедение». 1979, № 1. 12.Порфирий. О пещере нимф. — Вопросы классической филологии. Вып. VI. М., 1976. 13.Серкина А.А. Опыт дешифровки древнейшего китайского письма. М., 1973. 14.Сычев Л. П., Сычев В. П. Китайский костюм. М., 1975. 15.Тао Юань-мин. Стихотворения. М., 1972. 16.Трубачев В.Н. Древнейшие славянские термины родства. — «Вопросы языкознания». 1957, № 2. 17.Цао Е. Повесть о фаворитке Мэй. — Танские новеллы. М., 1960. 18.Чэнь Xун. Повесть о бесконечной тоске. — Танские новеллы. М., 1960. 19.Шицзин. М., 1957. 20.Щуцкий Ю.К. Китайская классическая «Книга Перемен». М., 1960. 21.Юань К э. Мифы древнего Китая. М., 1965. 22.Юэфу. Из древних китайских песен. М.— Л., 1959. 23.Даодэцзин (Канон пути и благодати).— «Лао-цзы цзинь и» («Лао-цзы» («Даодэцзин») с переводом на современный [язык]). Пекин, 1956. 24.Лунь юй и чжу («Суждения и беседы» с переводом и комментариями). Пе­кин, 1958. 25.Люй-ши чунь цю (Весны и осени господина Люя).— Чжу цзы цзи чэн (Кор­пус философской классики). Т. 6. Пекин, 1956. 26.Мэн-цзы и чжу («Философ Мэн» с переводом и комментариями). Т. 1, 2. Пекин, 1960. 27.Тан ши сань бай шоу сян си (Триста стихотворений [эпохи] Тан с подроб­ными объяснениями). Пекин, 1957. 28.Хоу Хань шу (Книга о [династии] Поздняя Хань).— Эр ши у ши («Двад­цать пять [династийных] хроник»). Т. 1. Шанхай, 1934. 29.Цы хай ([Словарь] Море слов). Шанхай, 1948. 30.Чжуан-цзы цзи цзе («Философ Чжуан» с собранием толкований).— Чжу цзы цзи чэн (Корпус философской классики). Т. 3. Пекин, 1956. 31.Camus A. Le mythe de Sisyphe. Р., 1967.

Ст. опубл.: Проблема человека в традиционных китайских учениях. М.: Наука, 1983. С. 140-152.