Роман Виктюк: "Не лучше ли будет, если русские сыграют правду о себе сами?"

Виктюк чем-то похож на царя Мидаса – с той поправкой, что если Мидас превращал всё, к чему прикасался, в золото, то Виктюк превращает всё, в чем участвует, в искусство. Так случилось и с этим интервью. Интервьюеру говорить почти и не требовалось – Виктюк поставил этот спектакль сам.

Роман Григорьевич побывал в Таллинне со спектаклем собственного театра «Федра» по стихам Марины Цветаевой. Постановка вышла, как обычно, абсолютно виктюковская – эстетская, глубокая, неимоверно тонкая. После спектакля 80-летний режиссер дал интервью порталу Rus.Postimees.ee и рассказал о том, как отвертелся от постановки о Ленине, о своем общении с духом Верди, о главном энергетическом блоке в космосе и множестве других интереснейших вещей.

Самый главный энергетический блок

– Прежде чем поставить «Федру» по поэтической драме Марины Цветаевой в своем театре, вы однажды ставили «Федру» на Таганке.

– В мире вообще-то я один «Федру» Цветаевой и ставил. И было это тридцать лет назад, даже больше!

– Нынешняя «Федра» – существенно другая? Изменился ли ваш режиссерский подход?

– Резко изменился, резко! В то время ставить текст Цветаевой никто не решался. К тому же в том спектакле были впервые использованы ее дневниковые записи, которые до сих пор не опубликованы. Мы их произносили со сцены. Надо сказать, что я знал сестру Марины Цветаевой Анастасию. В моем спектакле «Анна Каренина» в театре имени Вахтангова детей Стивы Облонского играли ее правнуки – шесть человек! И сестра Марины Ивановны была на каждом спектакле.

Были и другие связующие нити. Одно время я работал в театре Моссовета, худруком которого был Юрий Александрович Завадский. А дело в том, что в свое время Марина Ивановна предлагала «Федру» Вахтанговской студии. Вахтангов отверг его. А она хотела, чтобы Федру играл Юрий Александрович! Я ему об этом говорил, он отвечал: «Ах, я был тогда красив. а она была меня влюблена. влю-бле-на. – настаивал он. – Мы разошлись. Наверное, в этой пьесе есть отголоски наших отношений: я был моложе, она была старше. »

Но это всё не имеет особого значения. Главное, что Марина Цветаева – первая поэтесса в мире! Она и сама об этом писала. И в это верила. Прошло время – и действительно: она первая. Я часто думаю о трагизме ее положения, когда даже в последние дни она в Елабуге просилась работать посудомойкой в столовой, а ей отказали. Поэтому она и написала: «Я хочу не быть», – не про смерть она говорила, а про исчезновение. И ей это удалось.

Есть над нами самый главный энергетический блок – там, в космосе! – который нами руководит, всё видит, нашу психологию, нашу судьбу. И направляет на Землю в определенные периоды облета планетой солнца творческую энергию. В последний раз это случилось в 1913 году. И Цветаева попала именно в этот период. Она, Ахматова, Гумилев, Кузмин – все великие поэты Серебряного века. Сейчас есть только отзвук того, что было.

– Ваш спектакль – тоже такой отзвук?

– Конечно. Только я пытаюсь все-таки прокричать: «Мы помним. » И даже в финале. Недавно умерла Елена Образцова, боготворившая Цветаеву, в нашем спектакле звучит в ее исполнении романс немецкого композитора, и это – ее последнее записанное выступление. А наши ребята, актеры, слушают его и ищут – ее и Цветаеву. Соединяют две души. Поэтому этот спектакль – живой и метафизический. Категорически метафизический! Если сегодня в театре не будет метафизики, театр мертв! А поэтический театр – это самое высокое явление во всей мировой культуре за всё время, будь то в Греции, Франции, на родине Шекспира и так далее. Советская власть сделала всё, чтобы поэтического театра не было: затоптали, выслали поэтов подальше – и не возвратить первозданность их духа. Это преступление! Вот я и пытаюсь хоть что-то сделать.

«Дженио! Дженио. »

– В свое время вы пробивались в театре с боями.

– С одними боями! С жертвами! Потому что я не шагал в этом ряду, я ходил по обочине и был совершенно от них свободен. Я не поставил ни одного спектакля о них! Ни од-но-го!

– Но ведь на вас наверняка давили?

– Конечно! Но я выкручивался. К столетию Ленина я был главрежем в Твери, в Театре имени Ленинского Комсомола. Мои друзья-диссиденты сказали: на этот раз ты не вывернешься. Я не знал, что делать. И вот вызвали меня на заседание обкома. Был понедельник. Я выскочил на сцену, сзади сидел первый секретарь обкома, второй – весь синклит. И я без паузы говорю: я был вчера в музее Ленина в Москве – и там открыл для себя такие тексты. Я потрясен. Клара Цеткин писала Наде Крупской, что Ленин, когда они были за границей, сказал: когда мы победим в России, первой пьесой, которая должна стать известной молодежи, будет пьеса «Kabale und Liebe»!

На лицах не отразилось и тени интеллекта. Я радостно сказал: это Шиллер, пьеса «Коварство и любовь»! И мне разрешили к столетию Ленина поставить «Kabale und Liebe». И всё бы ничего, но в Тверь приехали итальянцы – снимать «Подсолнухи». И на спектакль пришел Марчелло Мастроянни со всей съемочной бригадой. После спектакля они в восторге потребовали книгу отзывов, чтобы записать в ней всё свое восхищение. У нас никакой книги отзывов не было, дали Мастроянни какую-то тетрадку, он в ней все записал. Когда я шел по коридору, он кричал мне: «Дженио! Дженио!» Я не знал тогда, что такое genio по-итальянски, и сказал: «Но, но, я Роман!» А он продолжал кричать: «Дженио. »

А тетрадка наутро попала туда, куда она должна была попасть, и там компетентные органы решили: если капиталистам нравится этот спектакль, в нем есть неконтролируемые ассоциации. Всё, моя судьба была решена. Но я не отчаивался! Я пошел на Пушкинскую площадь, где стоял междугородний телефон-автомат, бросил в него две монеты по 15 копеек и позвонил директору театра в Таллинне. Это была женщина. Я узнал, как зовут начальника отдела театров Министерства культуры СССР, это был товарищ Кухарский. Его голосом – как мне казалось, я-то никогда товарища Кухарского не видел и не слышал! – я сообщил, что , мол, мы хотим вам помочь, отправляем вам нашего гения. берегите его. Женщина через паузу сказала: «У нас уже намечен человек на это место. » На что товарищ Кухарский, то есть я, сказал: вот номер телефона, если планы изменятся, наберите меня. Вот так я не приехал в Таллинн!

Затем я набрал потом Литву, где министр боялся советской власти больше, нежели я. Он мне сказал: «Мы верим России! Пусть он немедленно приезжает к нам!» Первый секретарь ЦК Компартии Литвы Снечиус сидел в зале и говорил мне: «Ставь что хочешь! Я буду тебя защищать!» И я ставил Вампилова, которого тогда никто не осмеливался ставить, я ставил Рощина – и так далее.