Я отпраздновал Рождество со своими родственниками в селе Шутроминцы. Было много разных блюд, тостов, трогательных воспоминаний и веселых песен.

Мы расселись за кухонным столом и шепотом произнесли каждый свою молитву. Нас было 12 человек.

Михаил Зятюк, 73-летний глава семьи погрузил ложку в глубокое большое блюдо с пшеничной кашей, стоявшее в центре стола, а затем дважды провел ей из стороны в сторону, начертив крест. Потом он съел ложку каши, в которую были добавлены орехи, семена мака и мед. После этого мы тоже по очереди съели по ложке этой каши, что стало своеобразным символом наших семейных связей.

Это блюдо ознаменовало собой начало второго из трех «святых ужинов», которые мы с моей супругой разделили с нашими родственниками в канун Рождества, 6 января, в маленьком украинском селе Шутроминцы. (Греческие католики и православные украинцы отмечают Рождество 7 января — по старому юлианскому, а не по более новому григорианскому календарю.)

Каждая трапеза состояла из 12 вегетарианских блюд, среди которых были салаты, голубцы — рис с орехами, завернутый в капустные листы — кусочки сельди и вареники с картошкой и капустой.

Мои родственники верят, что в канун Рождества к ним приходят души умерших, поэтому меня заставили съесть зубчик чеснока, чтобы отпугнуть злых духов. С той же целью зубчики чеснока были завернуты в уголки скатерти. Часть еды оставили на столе на ночь для добрых духов — в Америке мы тоже оставляем угощения для Санты. Часть еды отнесли свиньям и коровам, которых держит семья, потому что эти домашние животные кормят ее весь год.

В ходе каждой трапезы звучат по крайней мере три тоста: за три дня Рождества, за родителей, семью и друзей, а также за любовь — тост за любовь обычно произносят стоя. Наши рюмки наполнялись домашним безалкогольным вином, итальянским бренди и самогоном, который готовят в домашних условиях из картофеля и сахара при помощи аппарата, стоявшего в углу в спальне.

Поскольку мои родственники — греческие католики, мы могли бы пойти на часовую рождественскую мессу. Но моя 76-летняя троюродная сестра Олена Зятюк, которая ходит с палочкой, решила пойти в другую церковь — церковь святого Николая. Святой Николай — покровитель этого села. По ее словам, божественная литургия в украинской православной церкви — длиной в три с половиной часа — даст ей возможность подумать о ее жизни и о душе.

Моя мать Ева Стрихарчук (девичья фамилия — Зятюк) — сестра деда Олены — эмигрировала в США в 1910 году, когда была еще ребенком. Самые старые письма датированы 1939 годом. Самое последнее письмо — письмо с рождественскими поздравлениями от Олены — относится к началу 1960-х годов. Именно в этом письме Олена просит мою мать приехать в один из крупнейших городов Украины: «Может быть, вы приедете, чтобы мы смогли тоже приехать и встретиться с вами». Но моя мама так и не съездила на Украину.

Но примерно полтора года назад моя супруга Шерил Рид (Cheryl L. Reed) получила стипендию Фулбрайта, позволившую ей преподавать в Киево-Могилянской национальной академии. В сентябре 2016 года мы переехали в Киев, и я всерьез занялся поисками своих родственников.

В ноябре прошлого года я отправился на запад Украины, где — проведя пять часов в поезде — я встретился с переводчиком. Вместе с ним мы еще два часа ехали на машине — нам пришлось сделать несколько остановок, чтобы пропустить коров, переходящих дорогу — после чего я впервые увидел село Олены. В нем нет никакой коммерческой зоны — только дом культуры, в котором время от времени проходят танцы. Как и другие жители села, члены семьи Олены привязаны к своим земельным участкам, на которых они выращивают картофель и другие овощи.

После сердечных приветствий и объятий Олена показала нам своих кур и хлев, где у нее жили корова и четыре свиньи, одна из которых должна была украсить собой рождественский стол. Главный дом — еду для семьи и скота готовили в отдельной постройке — является одним из немногих домов в селе на 400 человек, где есть водопровод и Wi-Fi.

Одну из первых остановок мы сделали на сельском кладбище, где я узнал, что меня назвали в честь брата моей матери и деда Олены — в честь человека, о котором я никогда ничего не слышал. Пока мы стояли у позеленевшего деревянного креста на его могиле, я спрашивал себя, почему моя мать никогда ничего не рассказывала мне о Григории Зятюке и двух его братьях, один из которых умер в 1940-х годах, а другой отправился в США, но потом сразу же вернулся на Украину, где и скончался три дня спустя.

Я также узнал, почему семья Зятюк жила в Тернопольской области, тогда как деревня, в которой крестили мою мать, находилась в 400 километрах к западу, у подножия Карпатских гор на территории бывшей Австро-Венгерской империи.

Олена расплакалась, когда начала рассказывать, как в конце Второй мировой войны советские власти согнали людей из ее деревни Соинка в вагоны для скота и отправили их на Украину, тогда как их родные места были присоединены к Польше. Зятюки оказались среди тех 100 тысяч лемков — этническое меньшинство — рассеявшихся по территории Украины в результате реализации программы насильственного переселения, известной как операция «Висла». В1947 году еще 50 тысяч лемков были расселены в Польше.

«Если люди не хотели уезжать, им угрожали, говорили, что сожгут их прямо в их домах», — рассказывала Олена, которой было всего шесть лет, когда ее семье пришлось переселиться. Дома 250 человек в деревне Солинка были сожжены. Один член их семьи сказал, что он поляк, в надежде на то, что ему позволят остаться. Но его привязали к хвосту лошади и протащили по всей деревне. По словам Олены, он скончался от ран пять дней спустя.

Согласно документам, которые мне показала Олена, Зятюки оставили 10 гектаров земли и большой дом. Они также потеряли большую часть своих вещей и скота — по ее словам, у них осталась только одна лошадь.

Тот дом, куда их поселили советские власти, прежде принадлежал двум братьям-евреям и их семьям. Во время войны нацисты расправились с их семьями. Олена рассказала мне историю последнего еврея в деревне — 10-летнего мальчика, который целовал ботинки нацистских солдат и умолял их оставить его в живых. «Они все равно его застрелили», — добавила она.

В 14 лет Олена начала работать в близлежащем колхозе, где они выращивали табак и свеклу. Там она проработала 40 лет — до самого распада Советского Союза.

Пройдя мимо полуразрушенных построек колхоза и церкви, где в советские времена хранились удобрения, я спросил Олену, какой была ее жизнь. По ее словам, бывали времена, когда она спала по два с половиной часа в сутки и получала менее 18 центов в день, которых хватало только на хлеб. Она рассказала, что однажды она все лето работала, за что ее отец получил всего одну рубашку.

По ее словам, когда СССР распался, вместе с ним распалась и экономика деревни, и такие люди, как Олена, долгое время зависевшие от государства, потеряли работу. В сельских районах Украины работа с тех пор так и не появилась. И люди часто уезжают на заработки в другие страны.

Зять Олены, ее внук и еще один житель села, к примеру, зарабатывают на жизнь, возя рабочих в Варшаву и обратно — каждая такая поездка в один конец занимает более 12 часов. Другие члены семьи живут и работают в Италии, Англии и США. Некоторые из них приезжают домой всего раз или два раза в год. Олена, которая некоторое время была замужем, но вернула себе девичью фамилию, живет на государственную пенсию, которая составляет примерно 40 долларов в месяц — это приблизительно пятая часть средней заработной платы украинского рабочего в месяц.

По словам Олены, такие посылки были чрезвычайно ценными, потому что в них были свитеры, варежки и шарфы — из США их отправляли тысячами. Куратор Украинского национального музея в Чикаго Мари Климчак сказала, что люди часто отправляли на Украину шарфы и шали, потому что они были практичными и потому что их можно было использовать в качестве подарка или продать. По сути, одежда и мотки пряжи играли роль валюты, потому что по почте отправить деньги было нельзя.

Эти посылки также могли стать причиной возникновения проблем с властями, потому что советское руководство не хотело, чтобы американцы знали о том, какой тяжелой была жизнь за железным занавесом. В какой-то момент советские агенты потребовали, чтобы Олена подписала бумагу, в которой говорилось, что ей больше не нужны посылки. Если бы она это сделала, все посылки возвращались бы отправителю.

«Я сказала им, что, если я подпишусь под этой бумагой, отец меня убьет», — рассказала она. Очевидно, ей поверили. У ее отца была репутация бесстрашного человека. Он даже угрожал отрубить топором голову тому чиновнику, который потребует у него разрешения на покупку материалов для строительства их дома. Во время Второй мировой войны он получил несколько ранений, пока служил в советской армии.

После ужина в канун Рождества мы отдохнули часа два, а затем отправились на церковную службу, которая начиналась в 11 вечера.

Ветер обжигал наши лица, пока мы шли по хрустящему снегу к церкви, построенной примерно в 1800 году австрийским мельником, в честь которого и было названо это село.

Прихожане в этой крохотной церкви стояли плечом к плечу. У некоторых из них в руках были свечи, которые они несколько раз зажигали и задували во время службы. Несколько человек время от времени становились на колени, а некоторые — в основном дети и пожилые люди — сидели на лавочках, стоявших вдоль стен.

Стоя там в своей толстой парке и шарфе, опустив руки в двойных перчатках в карманы, я старался не обращать внимания на холод и переключиться на красные и синие рождественские огни, украшавшие алтарь, иконы святых и пение хора. Многие стоявшие впереди женщины и девочки в ярких красных и зеленых платках пели так же страстно и громко, как и хор в нише над нами.

Когда священник выходил на середину и вставал недалеко от меня, я мог отчетливо видеть пар, выходивший у него изо рта, пока он читал молитвы. Спустя примерно полтора часа моя жена потянула меня за рукав — знак, что нам пора уходить. Мы оба продрогли до костей.

На рождественском обеде на следующий день на столе уже стояли мясные блюда, такие как холодец, кровяные и копченые свиные колбаски, которые подавали с теми же блюдами, которые мы пробовали накануне. Почти все согласились с тем, что ночью в церкви было очень тепло.